Про евреев и других
Максим Стишов
Последняя любовь
Оля (32) ненавидит Рахиль (74), французскую герл-френдшу своего отца Яши (59).
– Да эта карга ему в матери годится! – плачется она лучшей подруге. – А главное, я никогда не видела его таким счастливым, и это почему-то меня дико выбешивает! Вот, кольцо мне подарила... С бриллиантом, типа... Я сука, да?
Парижские дети Рахили уже получили свою часть наследства и относятся к этому роману снисходительно. Хотя, конечно, не в восторге ни от яшиного происхождения, ни от его социально статуса – он трудится охранником и уборщиком в ульпане, где и познакомился с Рахилью.
Рахиль долго не подпускала Яшу к себе.
– Что за глупости, – говорила она, – я пережила трёх мужей, у меня двое детей, четверо внуков и остеопороз.
Но Яша все-таки добился своего. Он задаривал Рахиль цветами, а знакомый марокканец научил его говорить по-французски «ты самая прекрасная женщина на свете».
– Если ты мне изменять, – сказала Рахиль в первое их совместное утро на своём ломаном иврите, – я убить себя!
Бывший учитель физкультуры из Томска только ухмыльнулся в бороду, взял Рахиль на руки и понес на веранду, где уже был сервирован стол по всем законам французского завтрака.
Память
Однажды на кладбище к Сапожникову (67) подошёл какой-то противный старикашка в треснутых очках и засаленной бейсболке.
– Академик Сапожников, – проговорил старикашка, глядя на могилу. – Большой человек был... Батюшка ваш?
Сапожников слегка кивнул.
– А ведь ваш батюшка моего батюшку посадил, – сказал вдруг старикашка. – У них на курсе была одна несусветная красавица, а батюшка парень видный был, ну и добился, так сказать, взаимности. Даже заявление в загс подали. А ваш батюшка тоже на неё виды имел, ну и наклепал на моего доносик. Так что мой на Колыму на семь годков, а ваш – с матушкой вашей будущей – под венец. – Такие вот делЫ, – закончил старикашка и растворился среди могил, прежде чем Сапожников пришёл в себя.
– Мало ли сумасшедших вокруг, – сказал брат (69). – Забудь.
Но у Сапожникова никак не получалось, и однажды он рискнул спросить мать (89). Мать потребовала сигарету. Сапожников вздохнул, но выдал, щелкнул зажигалкой.
– Да, был такой Димочка Соколович, – молвила мать. – И посадили его за шесть дней до нашей свадьбы... А донос... Ходила сплетня по институту, но только все это чушь собачья. Многих тогда сажали ни за что, и Димочке просто не повезло...
У Сапожникова отлегло, но после смерти матери он обнаружил в ее архиве письма отца пятидесятых годов. По одному из писем можно было догадаться, что мать выгнала отца из дома за какой-то серьёзный проступок. "Я знаю, что поступил страшно, – писал отец, – и Бог, если он есть, никогда не простит меня... Но ты – прости. Заклинаю тебя ради наших детей..."
– Ну и что это доказывает? – разозлился брат.
– Возможно, она узнала про донос и выгнала отца из дома...
– Или, например, он ей изменил... Может такое быть?
– Папа?!
– То есть ты скорее поверишь в то, что твоей отец был доносчиком, чем в то, что он кого-то банально трахнул на стороне?! Я тебе больше скажу: даже если предположить, что он написал этот донос, – во что лично я ни секунды не верю! – "в любви и на войне все средства хороши"! Где бы мы с тобой были, если бы отец не женился на матери, ты об этом думал?! И вообще – хватит! Жить надо настоящим, думать – о будущем, а прошлое – уважать! Мы были и остаемся сыновьями академика Сапожникова, великого человека! И все! Все!
На том и порешили.
Имидж – все!
Не желая участвовать в заранее проигранной битве, внук профессора филологии и сын писателя Потоцкий (тогда 16) решительно отрёкся от семейных ценностей. Возненавидел серьёзную литературу, зевал на классических концертах, засыпал на Бергмане, зачитывался детективами и не выключал телевизор. Обожал поговорить о стоимости вещей и импотенции русской интеллигенции. Преуспел в рекламе. Потоцкого-младшего воспитал четким управленцем с западным образованием. Гордился его успехами. Но в 39 сын вдруг бросил блестящую карьеру топ-менеджера, обложился книгами, возлюбил классическую музыку и стал пробовать себя в литературе. Постоянно критикуя отца за бездуховность, умудрился затащить его на модную выставку, откуда Потоцкий-старший, впрочем, быстро слинял. Сын нашёл его в кафе, прикованным к экрану смартфона.
– Скучно, – поморщился рекламщик. – Вот если бы на картинах хотя бы висели ценники...