Про евреев и других
Максим Стишов
Из жизни шпионов
– В России я с детства чувствовал себя каким-то шпионом, – сказал Дунский (54). – Все время что-то из себя изображал, старался канать под своего. Здесь, в Америке, в общем, то же самое, только с меньшим успехом.
– Ничего, в гробу будешь лежать настоящим, – подбодрил его Брискин (57).
Синдром неудовлетворённых притязаний
Заведение было оглушительно невкусным, с печатью обреченности на постных лицах работников, но Черняк (56) бывал там по три раза на дню. Ему очень нравилась Даша (26) – юная хозяйка с беззащитной, немного заискивающей улыбкой. Она напоминала Черняку и покойную жену и дочь, живущую за тридевять земель.
Однажды ближе к ночи Даша расплакалась у него на плече. Дела шли из рук вон, а ведь для того, чтобы открыть это кафе, она продала бабушкину квартиру и мыкалась по углам, вкладывая все деньги в дело. У Черняка перехватило дыхание от нахлынувших жалости и нежности. Он захотел прижать Дашу к сердцу или хотя бы погладить по волосам, но сдержался. Сказал, что все будет хорошо. Надо только поменять концепцию. Ну какие, к черту, шейки в холодном городе? Завтраки целый день да недорогие обеды для офисного планктона – и все пойдёт. Свои рестораны он давно продал, но мастерство не пропьёшь.
Даша согласно закивала, но концепцию придумал ее бой-френд, и ни за что не согласится ее менять. Он хороший, но очень упрямый.
Черняк вызвался с ним поговорить. Даша была против, но Черняк убедил ее в том, что она ничем не рискует.
Бойфренд оказался ровно таким, каким Черняк его себе представлял – узколобым нарциссом с синдромом неудовлетворенных притязаний.
Черняк без лишних церемоний предложил ему сделку: он выкупает долю бойфренда за приличную сумму, а тот исчезает не только из бизнеса, но и из дашиной жизни. Ведь он Дашу не любит, это к бабке не ходи.
Нарцисс начал хорохориться, но Черняк знал, что он согласится.
И он согласился, позвонив на следующий день.
Черняк сообщил Даше радостную весть и предложил немедля приступить к переформатированию. Намекнул, что готов участвовать материально.
Но Даша лишь посмотрела на него с ненавистью и попросила уйти навсегда. Черняк хотел объясниться, но Даша молча исчезла в подсобке.
И Черняк ушёл, в очередной раз убедившись в том, как безгранична человеческая неблагодарность.
Вскоре он уехал отдыхать. А когда вернулся, на месте кафе был маникюрный салон.
Старушечка
Юля (тогда 23) рано поняла, что сил для жизни у неё мало, дотянуть бы до конца дней, и искала, к кому бы прислониться. Жовиальный же Миша (тогда 24) чувствовал себя шлюпкой, которую в любой момент может бросить на острые камни, и искал надёжный якорь. Так Миша и Юля нашли друг друга. По началу все работало, как часы – Миша стремился в открытое море, а Юля удерживала его, глубоко зарываясь в ил. Но потом пошли дети и Юля начала слабеть. Мишу все чаще заносило, она все реже успевала его заземлять, и один раз дело чуть не кончилось разводом. С годами Миша обрел якорь в лице религии, и Юля, поплакав, послушно облачилась в длинную юбку. Она почти перестала спорить и все чаще повторяла за Мишей слово в слово – это было не так утомительно, как придумывать своё. Сейчас она больше всего любит сидеть в кресле-качалке на дачной веранде и читать мемуары.
– Моя старушечка, – ласково называет ее муж.
Юля не обижается.
Рис. Андрея Попова
Другие новеллы Максима Стишова