Про евреев и других

Маленький Шалом
Алон (37) и Михаль (35) много лет жили вместе и пожениться решили только потому, что Михаль случайно забеременела. Собрались кланами. Посреди застолья дедушка Алона (88) набросился на дедушку Михаль (90). Старика с трудом оттащили. Выяснилось, что дедушки сидели в одном концлагере. Только дедушка Алона был простым доходягой, а дедушка Михаль – капо. Дедушка Алона наотрез отказался породниться со своим мучителем. Семья Алона заняла его сторону, хоть и любила Михаль, как дочь. Михаль обиделась и предложила Алону расстаться. И тогда Алон послал всех к черту и они поженились на Кипре. Теперь у них растёт маленький Шалом.


Время
От Зайна (49) убежало время. С тех пор он бежит за ним, бежит: почти не спит, делает три дела одновременно, ест стоя, и все никак не может догнать.


В шкафу
Анна (35) призналась своему брату Бергу (49) в том, что она лесбиянка. После чего поинтересовалась, не будет ли брат возражать, если она объявит об этом на его пятидесятилетии. Берг поздравил сестру с выходом из шкафа, но заметил, что не видит связи между своим юбилеем и сестриной сексуальной ориентацией. Анна парировала, что это как раз очень подходящий момент, когда все в сборе. Берг намекнул сестре, что лучше бы это сделать на ее собственном пятидесятилетии, до которого родители наверняка не доживут. Заклеймив брата ханжой, Анна хлопнула дверью и пропала, перестав отвечать на звонки. Всю ночь перед юбилеем Берг не спал. Кроме ближнего круга, были приглашены важные персоны. Ожидалась так же шишка из Еврейского Конгресса, в связи с чем юбилей был организован в кошерном ресторане. Анна появилась с большим опозданием вместе с любовницей-израильтянкой. И явно после травки. У Берга упало сердце. Но все обошлось. Потом Берг мандражировал во время танцев, – как бы Аня не обжималась с подругой как в гей баре, но девицы куда-то пропали. А еврейская шишка так и не пришла. Зря только мучили гостей пересоленным кошерным мясом.

Персика (51) преследовал один и тот же сон: он надевает твидовый пиджак отца из детства. Незадолго до смерти отец снова полюбил его и носил, несмотря на потрёпанный вид и протесты Персика. Однажды утром Персик сел в машину и поехал в квартиру отца. Оставляя следы на пыльном полу, прошёл в спальню. Скрипнув дверцей старого шкафа, вынул пиджак и надел, глядя на себя в потемневшее зеркало. Пиджак был короток и велик в плечах. Персик несколько раз чихнул. В боковом кармане что-то зашуршало. Персик опустил руку и выудил сложенный вдвое тетрадный лист. "Мой дорогой сынок!" – было выведено скошенным влево, педантичным почерком отца. "Ты никогда не узнаешь..." На этом письмо обрывалось. Отец никогда не писал ему писем. Это было первое и последнее. Персик попробовал было заплакать, но вместо этого ещё раз чихнул. Вечером он позвонил знакомому  риэлтеру и попросил выставить квартиру на продажу. Пиджак он забрал и иногда носит на даче, когда никто не видит. А письмо по пьяной лавочке сжёг в камине.