Все существование Землинского (54) было подчинено им же самим сформулированному постулату: брать от жизни максимум в минимальную единицу времени. Его мощный мозг математика и шахматиста работал с утра до вечера с удвоенной силой: как правильно выбрать, как выжать максимум, как совместить и спрессовать, как не продешевить. Каждый день, каждый час, каждое мгновение распределялись со скрупулёзной точностью, каждое движение тщательно выверялось на предмет двойного, а в идеале – тройного назначения. За неминуемыми ошибками следовало неминуемое же наказание в виде самоуничижительного самоедства. С возрастом Землинский начал страшно уставать от этой постоянной гонки, но поделать с собой ничего не мог.
Телефонный разговор обязан был происходить в движении.Сидение на унитазе – сопровождаться чтением новостей. Обед в ресторане – деловой или хотя бы приятной беседой на свежем воздухе, или на худой конец с хорошим видом из окна. Путешествие – гипотетическим бизнес-интересом. Организм не принимал ни марихуану, ни алкоголь, а на медитацию не хватало терпения. Даже секс, который Землинский теоретически любил, не расслаблял – слишком много энергии уходило на тщательный выбор, на страх провалиться или заразиться. Но однажды утром Землинский проснулся с каким-то пугающе новым ощущением, которое по-началу даже не смог определить. Прислушавшись к себе, Землинский с ужасом осознал, что это доселе неведомое чувство и есть то самое умиротворение, о котором он читал в детстве в толстых книгах. Землинский опасливо покосился на спавшую рядом женщину – словно почувствов его взгляд, женщина повернулась во сне и Землинскому показалось, что выбитая на пухлом ее плече кошачья морда подмигнула ему. Землинский в ужасе помчался в душ. «Бред, – думал он, – пока сильная струя мучила его худое тело, – типичный one night stand, и больше ничего!..»
Землинский тихенько прошмыгнул обратно в спальню, бесшумно оделся, собираясь улизнуть по-английски, но ноги не шли. Он опустился в кресло рядом с кроватью и снова вперился взглядом в котёнка, который теперь словно жмурился от яркого солнца. То самое диковинное чувство из полузабытых романов не только не отпускало, но наоборот – все больше и больше разливалось по телу, расслабляло шею и плечи, тяжелило веки. В пиджаке завибрировал телефон. Землинский привычным движением засунул в ухо наушник, но ответить не смог... Он ещё немного поклевал носом, по привычке борясь с неожиданно навалившимся сном, потом разделся и осторожно, чтобы не разбудить женщину, залез под одеяло. Котёнок довольно улыбнулся...
Королева
Когда Юля (тогда 19) стала королевой красоты родного городка, на неё положил глаз король местных бандитов. Она с готовностью стала его подругой. Когда его убили, Юлю забрал новый король. Юля родила сына, с которым рискнула убежать в Польшу, воспользовавшись арестом мужа. Но король быстро вышел, а его люди нашли и привезли в багажнике обоих – мать и сына. С веселым удивлением Юля любит рассказывать о том, как муж избивал ее несколько часов и наверняка убил бы, если бы не уехал на "стрелку", с которой не вернулся. Очередному королю двадцатисемилетняя вдова со сломанным носом и ребёнком была не нужна. Юля продала машину, купила документы и уехала с мальчиком в Израиль, где почти 20 лет убирает квартиры. Регулярно навещает сына в тюрьме.
– Тот же глаз, что и у Коленьки, – с любовью говорит она, – красивый и злющий. Аж до печёнок пробирает...
Спасибо, папа
– Мой отец не был религиозен. Но каждый вечер перед сном он читал со мной "Шма, Исраэль... Господь наш, Господь единый..."
«Свою жизнь ты выберешь сам, – говорил отец,- но каждый раз, когда тебе захочется назвать кого-нибудь или что-нибудь богом – ты вспомнишь эти слова и передумаешь.»
– Жизнь здорово помотала меня. Человек увлекающийся, я часто стремился выбрать себе объект для поклонения. Но в последний момент всегда вспоминал отцовский наказ и останавливался...
Так и живу.
Без бога.
