Про евреев и других

Мужчины бальзаковского возраста

Максим Стишов

Умри – ты сегодня 

С тех пор, как в министерстве воцарился Дунаев, Лабазу (56) не стало жизни. 

– Он же мне весь кислород перекрыл, – жаловался Лабаз шурину, бывшему боксеру-тяжеловесу, который в 90-е успешно «решал вопросы» в родном Иркутске, а потом не договорился с «погонами» и уехал в Израиль. Лабаз многие годы воротил от шурина нос, но тот не обижался – чувствовал, что рано или поздно Лабаз к нему обратится.

– Приходишь – улыбается, кофе предлагает, и ничего не подписывает, сука, – продолжал в отчаянии Лабаз. – А я в долгах, как в шелках. И больше ниоткуда ты ничего не выгрызешь – только из министерства! Чего делать, просто ума не приложу. 

– Машина у него есть? – спросил шурин.

– А как ты думаешь? Сам на «кайене» рассекает, а «мазератти», сука, на тещу записал. 

– «Мазератти», говоришь? Ну вот пусть она и сгорит, – предложил шурин. –  Все равно ж тещина, не так обидно. 

– Нет, – завертел головой Лабаз, – даже и слышать не хочу... Ты же знаешь – я привык в правовом поле. 

– Можно и в правовом, – согласился шурин. – Давай пришлём к нему «погоны». Только это сильно дороже. 

Лабаз снова отчаянно замотал головой, но через несколько месяцев согласился на первый вариант. 

– Ну как? – спросил его шурин, после того, как дело было сделано и Лабаз – бледный, с мешками под глазами примчался в Израиль. 

– Ужасно! Ещё хуже, чем было! Я к нему сразу записался, он принял, он всех принимает, но не улыбался и кофе не предлагал. «Кожей чувствую, – говорит, – что это сделал ты, и теперь тебе, муромой, вообще не жить!» Я его никогда таким не видел! Думал, он меня там вообще на месте уроет! 

– Ну ты в несознанку, конечно? 

– Ну а как ещё?! Ты ошибаешься, говорю, и все такое, а у самого колени трясутся! 

– Зря. Это он тебя на слабо брал. Знаешь сколько таких, кому он на мозоль наступил! 

– А что теперь делать-то?!

– Потерпеть немного надо. Савланут, слышал? 

– Какой на хер савланут?! – взорвался вдруг Лабаз. – Меня убьют к черту за долги, ты это понимаешь?! Я эту гниду своими руками бы задушил! Короче, я хочу чтоб его не было, ты понял?! Не было!!!

– Тихо ты, жену разбудишь. Давай так: дело серьезное. Ты с этим маленько перекури, и если не пройдёт...

– Не пройдёт! – стукнул  по столу Лабаз. – Сегодня хочу! Сейчас! Чтоб мозги его...! Лабаз вздернул к лицу крохотные кулачки, затрясся всем телом, но так и не определился с судьбой вражеских мозгов. Шурин налил ему рюмку. Лабаз опрокинул, перевёл дух и молвил:

– Не надо мозги. 

– Это сильно дороже, – сказал шурин. – И не очень быстро. 

– Плевать. И я ещё добавлю, чтоб быстрее!

Через месяц Дунаев умер от остановки сердца во время пробежки в парке. Пришедший на его место чиновник оказался давним приятелем Лабаза, и дела сразу пошли на лад. Довольный, розовощекий Лабаз пригласил шурина в дорогой ресторан. 

– Я, Коля, перед тобой в неоплатном долгу! – поднял рюмку Лабаз.

– Брось! – махнул огромной лапищей шурин. И добавил фразу, которую часто слышал в американских фильмах: 

– Для чего вообще тогда семья? 

Реванш 

Когда в мишиной измене не осталось уже никаких сомнений, Соня (49) разделась, подошла к зеркалу и честно попыталась оценить свои шансы на реванш. Они были невелики: пресловутые 12 килограмм, набранные каким-то непостижимым образом после 45, мертвенная бледность заядлой курильщицы, но особенно эти упавшие брови, что делали ее похожей на Бабу Ягу. Все! С завтрашнего же дня, нет, с сегодняшнего! – на диету, в спортзал и к кудеснику-хирургу, который омолодил Наташку лет на 15. И курить – не больше пяти в день. А потом – месть! Страшная и сладкая месть! 

Соня быстро оделась, прошла на кухню и, решительно отказавшись от купленных домработницей круассанов, выпила тёплую воду с имбирем и лимоном – по наташкиному рецепту. Потом с неожиданной легкостью отыскала спортивную сумку, стремительно собралась  и посмотрела за окно, где серела типичная мартовская мудянка – не то снег, не то дождь. Отринув все сомнения, Соня решительно спустилась в гараж. 

Вскоре выяснилось, что поехав на  машине, она совершила роковую ошибку: бульвары стояли намертво. До головокружения хотелось есть и курить. Часа через полтора Соня не выдержала, и оставив машину ровно в том же среднем ряду, из которого так и не смогла выбраться, протиснулась сквозь грязные бамперы нещадно коптящих авто, и вошла в кафе.

– Ничтожество! – думала она, зло намазывая маслом круассан, – какое же ничтожество! Он не только мести моей не заслуживает, этот гнусный предатель, он вообще ничего не заслуживает! Слишком много чести! 

Она заказала ещё один, с ореховой начинкой.

Ещё чуть-чуть 

В последние годы Богомольный (55) так много работал над собой, что частенько просыпался с фантастическим ощущением возможности познания абсолютной истины – казалось, ещё чуть-чуть, и ему откроется нечто такое, что открывается лишь избранным. Но уже к полудню возбуждение и приподнятость сменялась апатией и скепсисом. Однако на следующее утро он снова вскакивал с колотящимся сердцем, как малыш в первый день Нового Года, чтобы пронестись босиком по холодному полу и нырнуть под елку, где стоят подарки от Деда Мороза.

Другие новеллы Максима Стишова