Светало
Литератору Улыбабову (59) ужасно надоело быть профессиональным врагом режима.
– Я ведь хороший писатель, – говорил он жене и по совместительству своему администратору Люсе (63), – хочу просто писать про людей: «светало» там, и все такое.
– Ты прекрасный писатель, кто бы спорил, – плавала в дыму мудрая Люся, – только вот «светало» твоё пипл не хавает, ты же сам знаешь. А другого пипла у нас нет...
Улыбабов знал. Его «человеческие» рассказы, которые он считал самыми важными в своём творчестве, публика встречала кисло, особенно заграницей, в то время как «ужасы кровавого режима» шли на ура. Особенно ценилось упоминание реальных фамилий.
– Пипл жаждет крови», – вздыхала Люся и просила мужа добавлять этот элемент почаще.
И Улыбабов, давно лишенный других доходов, добавлял, а куда было деваться? В периоды отчаяния он кричал, что больше не выйдет на сцену, и требовал немедленно эмигрировать.
– Уехать, конечно, можно, – соглашалась Люся, – но твоя капитализация сразу упадёт в разы. Боец на баррикадах стоит, как ты понимаешь, гораздо дороже забугорного злопыхателя...
– Вот сама и лезь на эти баррикады, – вопил Улыбабов, – а я больше не могу!
Однажды после московского выступления в родном дворе его обступили трое. Били профессионально, быстро и молча.
– Давай уедем! – рыдала в «скорой» Люся, размазывая тушь по толстому лицу. – Я утром же позвоню консулу!
– Сейчас, когда я практически «Тесла»? – промямлил разбитыми губами Улыбабов. – Не пори ерунду!
– «Тесла» падает, – всхлипнула Люся.
– Ну, «Эппл», «Амазон», какая разница! Короче, вылезаем из подвалов, поняла?... Даёшь большие залы!
– Не придут, - протяжно высморкалась Люся.
– Придут! - ущипнул ее за пухлую руку Улыбабов.
Пришли.
О вере
Тименчик (51) выглядел удрученным. Вернувшийся недавно к вере отцов, он не смог преодолеть искушение и поехал в аэропорт встречать дочь. Дело было в субботу. На обратном пути они попали в небольшую аварию.
– Всевышний все видит! - вздохнул Тименчик.
– Причём здесь Всевышний? – не согласился Эткинд (55). – Просто ты так переживал по поводу нарушения субботы, что решил сам себя наказать. Подсознательно, конечно.
– И все?
– Все.
Тименчик поджал губы и часто покачал головой из стороны в сторону.
– Я не понимаю, – сказал он с отцовской заботой в голосе, – как ты можешь жить ни во что не веря!
– Ну, почему же ни во что? Я верю, например, в то, что дважды два – четыре, а земля – круглая. Или, что Волга впадает в Каспийском море. Раньше верил ещё в здравый смысл, но сейчас меньше.
– Но это же очень скучно! – всплеснул руками Тименчик.
– Возможно, – кивнул Эткинд. – Зато честно.
Официант принёс яичницу и кофе.
Последняя ночь
Живик (42), наверное, даже любил Тату (36), но не настолько, чтобы оставаться с ней до конца. Поэтому, когда Тата сообщила, что больна той же болезнью, от которой умерли её родители, Живик задумал уйти. Но всё не мог решиться. Наконец повезло: послали в длительную командировку.
– Ты что, от меня уходишь? – спросила Тата.
– Что за глупости? – испугался Живик.
– Ну ты собираешься так, как будто хочешь забрать с собой все.., – кивнула Тата на чемодан.
– Ерунда. Всё-таки я еду на два месяца.
– Ты покраснел, – сказала Тата с грустной улыбкой.
– Ну что за глупости...
Через четыре года Тата позвонила ему. Намекнула на то, что уже очень больна и попросила встречи. Он ужасно не хотел, да и Саша лежала на сохранении, вот-вот должно было начаться, он разрывался между работой и клиникой, но все-таки пришёл. Сама похожая на смерть, Тата заметила, что Живик плохо выглядит. Он не стал ничего рассказывать – боялся сглаза. Сослался на рабочую запарку перед Новым годом. Тата сказала, что так и не простила его. Но простит, если он проведёт с ней одну ночь. Последнюю. Он ответил, что это невозможно. Тата молча встала и пошла к выходу. Живик догнал ее уже на улице...
Он проснулся по привычке ровно в шесть и посмотрел на Тату. Она спала в своей излюбленной позе: на животе у самого края кровати, правая рука свисает вниз, длинные пальцы почти касаются пола. Не включая света, он на ощупь нашел одежду и на цыпочках вышел из комнаты. Быстро оделся. Не хватало носка. На улице была зима, но решил плюнуть.
Носок грустно свисал с ручки входной двери. На самой двери висела записка, прикреплённая магнитиком в форме сердца, с фотографиией, где Тата с Живиком обнимались на море. Чётким татиным почерком было написано: «Никуда не звони, это цианид. Живи теперь с этим». С сердцем, стучащим в висках, Живик вернулся в спальню. Медленно подошёл. Под ногами что-то хрустнуло. Он осторожно коснулся татиной руки и резко, словно обжегся, отдёрнул пальцы... Бросился назад на слабых ногах, схватил носок и записку, вырвался наружу...
Опомнился только далеко на шоссе, прибился к обочине... Со своего телефона звонить побоялся, набрал брата в Нью-Йорке. Попросил, не задавая лишних вопросов, вызвать «скорую или что там положено...»
Ночью у Саши начались роды, он держал ее за руку, стараясь не смотреть т у д а, а потом долго плакал, прижимая к себе тёплое тельце: сначала радостно, а потом все горше и горше...
