|
Я о чём хотел сказать, и сейчас опять скажут, что я занимаюсь ностальгией. Допустим, и ностальгией, и что же тут зазорного? Почему всё время нужно оправдываться, что ты занимаешься тем или этим? Да хоть мастурбацией!
Так я о чём хотел сказать?
В Советском Союзе было понятно, где юмор, а где не-юмор. То есть, было понятно, где надо смеяться, а где скорчить серьёзную мину. Было очень удобно в этом отношении. В печатных изданиях он был отделён от всего остального чёткими границами и обретался в так называемых уголках юмора. Своего рода резервациями.
Или, если хотите, гетто, о чём неизбежно напоминали фамилии авторов. А если не напоминали, то всё равно как-то не верилось, что, например, автора такого смешного стихотворения мог быть Иртеньев. Наверняка псевдоним, а под ним какой-нибудь Рабинович.
У меня один раз спросили, почему в юморе так много евреев? Наверняка какой-нибудь антисемит спросил. Я к антисемитам отношусь довольно терпимо. Среди них попадаются вполне милые люди. В ответ я спросил, со свойственной мне находчивостью, а почему в баскетболе так много негров? Не знаю я.
С крушением Берлинской стены рухнули и границы, отделяющие смешное от несмешного. И не поймёшь, где что. Зощенко перестал быть смешным, у нас тут вокруг один сплошной Зощенко. И обыкновенные люди шутят круче юмористов, сами того не подозревая, что они шутят. И трудно нам, профессионалам смеха, а мы ведь были таковыми, соперничать с жизнью.
Поэтому я в какой-то момент пришёл к выводу, что нужно попросту заняться информационной журналистикой. Там смешнее.
|