Либин (57) рассказывал что-то умное, Загжанский (51) слушал вполуха, по привычке теребя большим пальцем и мизинцем обручальное кольцо, и старался не смотреть на Иру (39). Получалось нарочито, но ему было легче так.
– Господи, какие же вы зануды, – вздохнула Ира и, лавируя между пляжниками, пошла к воде. Либин замолчал, провожая ее взглядом.
– Какая ж красотка, господи. И вот чего я, мудак, на ней не женюсь?
– Смотри, уведут девушку прямо из стойла, – сказал Загжанский каким-то чужим голосом.
Либин помолчал.
– Кассовый разрыв почти три миллиона дэ, понимаешь? И вариантов никаких. В такой ситуации место на кладбище присматривать, а не жениться. При этом меня прет нереально, просто как в девяностые. Вот как ты это можешь объяснить? Адреналин? Иди плавай, если хочешь, меня что-то ломает.
Плавал Загжанский плохо, но до волнореза кое-как дотянул. Забрался наверх, пару раз поскользнувшись на зеленой слизи. Ира загорала стоя, зажмурившись и развернув тыльные стороны рук навстречу солнцу.
– Слушай, Загжанский, скажи ему, что я так больше не могу. В декабре уже шесть лет будет... Ты не волнуйся, вы с Римкой помиритесь, она тебя любит... А-то женись на мне вместо этого мудака! Я ведь очень хорошая, правда. А дети у меня вообще гении, ты знаешь...
Загжанский промолчал и, быстро подойдя к краю волнореза, неуклюже прыгнул лицом вниз.
Долг
Известная художница Клячкина (теперь 77) замуж вышла поздно, с мужем быстро развелась, зато сынок радовал, настоящий талант – к двадцати пяти годам его работы уже неплохо продавались. Да и женился удачно, подарил внука.
Но однажды все как отрезало – сын подался в иудаизм, очень быстро пройдя путь от неофита до ультра ортодокса.
Бросил русскую жену с некошерным сыном и осел в Иерусалиме.
С матерью видеться отказывался – очень редко и коротко говорил по телефону, но брал деньги на жизнь – он не работал, только изучал Тору. Женился на местной, пошли дети.
Клячкина очень страдала, но платила исправно.
Когда она заболела, сын, наконец, согласился на встречу.
Кафе он категорически отверг, даже строго кошерное, гостиницу тоже, и тогда Клячкина предложила машину. Города она не знала, навигатором пользоваться не умела и они договорились встретиться на подземной парковке у Яффских ворот.
Клячкина боялась, что тяжелая жизнь сильно изменила сына, но он выглядел на удивление хорошо, словно и не было этих 15 лет добровольного средневековья. Она очень хотела обнять его, но знающие люди в Москве посоветовали этого не делать – и она сдержалась.
Сын предупредил, что у него мало времени и сказал, что начал молиться за нее, как только узнал. Будет и дальше. Фотографию детей и жены не принес – у них это не принято.
Наконец, мать не выдержала и задала ему главный вопрос: зачем все это?
По лицу сына пробежала брезгливая улыбка и он впервые за всю встречу посмотрел на мать.
– Неужели ты не понимаешь, в каком долгу мы перед Ним?
Клячкина хотела было спросить перед кем, но вдруг поняла.
О гетто у нее осталось одно смутное воспоминание: как они с мамой куда-то бегут, мама держит ее за руку. Потом мама падает, Клячкина падает вместе с ней, пытается ее поднять, разбудить, но мама так и остается лежать...
Клячкина не хотела расстраивать сына, но и врать не хотела тоже, поэтому ничего не ответила. Она лишь молча прижала сына к себе и поцеловала в поросшую редкой бородой щеку. Он не сопротивлялся. Поцеловал матери руку и молча вышел.
Клячкина не умерла – то ли врачи оказались хорошими, то ли и вправду молитвы помогли.
Конец ноября
Белея в темноте дрябловатым задом, абсолютно голый, Пупик (79) с удовольствие прошел босиком по разогретой ещё недавним солнцем плитке и развалился в кресле. Стальной парапет балкона хранил тепло знойного дня, нежный морской ветерок приятно обдувал чресла, и как-то совсем не хотелось верить, что уже к утру резко похолодает. Но подлая ломота в коленях говорила о том, что прогноз верен – зима неизбежна.
Пупик благодарно улыбнулся: ведь в запасе было ещё несколько часов...
