Клятва
Голд был не виноват: женщины сами так и липли к нему, даже сейчас, когда дело уверенно шло к седьмому десятку.
Он долго не мог остепениться и, когда все уже привыкли к его вечному плейбойству, вдруг выкинул финт ушами, женившись на скромной и некрасивой девушке из провинции.
После чего снова вернулся к привычному образу жизни.
Жена мирилась с его изменами даже не столько из-за любви к харизматичному мужу – она давно уже его презирала, – сколько от страха и душевной лени. Да и семьянином Голд слыл хорошим: не пьющий, дом полная чаша, высокое положение в обществе и прочие радости, от которых трудно отказаться. Еще у них была красавица-дочь, в которой Голд души не чаял.
И вот эта любимая дочь подложила ему свинью. У Голда был давний друг и партнер по его многочисленным бизнесам – Кирцер.
Кирцер, в отличие от Голда, не слыл, а был эталонным семьянином: тридцать пять лет с одной женой душа в душу, трое прекрасных детей и т. д. И вот Кирцер дрожащим голосом просит Голда о срочной аудиенции. Голд выпроваживает очередную пассию и принимает друга в своей конспиративной гарсоньерке.
Бледный от ужаса, честный старик Кирцер просит у друга руки его дочери.
Они уже год встречаются и так больше продолжаться не может. Голд надеется, что это какая-то шутка, но Кирцер звонит, и в квартиру, скромно потупив взор, входит доченька Голда, которая все подтверждает.
Голд просит остаться с дочерью наедине и впервые в жизни кричит на нее. Напирает на дикую разницу в возрасте, пугает кирцеровым наследственным паркинсоном и стращает скорой инвалидной коляской. Доченька внимательно выслушивает папеньку, похлопывая своими длинными ресницами, и сообщает о своем условии: она не пойдет за Кирцера, если отец обязуется разогнать все своих блядей.
Так и говорит: блядей. Голд начинает по привычке все отрицать, но потом вспоминает, что разговор происходит в его конспиративной квартире на фоне не застланного ложа любви с упаковкой дорогих японских презиков на прикроватном столике – и сдувается.
Он обещает дочери со всем покончить, лишь бы она не ломала себе жизнь. Но этой садистке мало отцовского слова.
Она требует поклясться ее здоровьем.
Голд категорически отказывается.
Тогда доченька требует поклясться хотя бы богом. Или – сделка отменяется.
Припертый к стенке, Голд клянётся.
Доченька дает Кирцеру отлуп, несчастный Голд вручает ей ключи от своей гарсоньерки и пробует наладить отношения с женой. Но невозможно склеить то, что никогда не было целым.
И Голд потихоньку возвращается к прежним привычкам.
Но не тут-то было. Клятва, данная дочери, висит над ним как проклятье и у него начинаются осечки. Виагру Голд презирает да и нельзя ему, с его сердцем. На него нападает страшная депрессия, потом врачи находят опасную болезнь, от которой он сейчас лечится в Германии.
Будем надеяться, что все обойдется.
А доченька вполне процветает. Говорят, у нее снова какой-то любовник под пятьдесят, но отцу она об этом не рассказывает. Больному нужен покой.
Получилось
– Это марокканская манда меня не поимеет! – гневно думал Шор (56), рассекая своим сильным телом раскаленный воздух тель-авивского августа.
Забегаловка была пуста, только сочились жиром, медленно прокручиваясь на вертелах, куриные трупы.
Шор громко позвал хозяйку и приготовился бросить ей в морду вчерашнюю курицу, которую она подсунула наивной жене-филиппинке. Наконец появилась хозяйка. Шор открыл было рот, но тут увидел, что женщину буквально трясёт от рыданий.
– Что случилось? – спросил он.
– Альма... Умерла... – с трудом проговорила хозяйка и зарыдала в голос. С противоположной стены щурился эдаким Лениным любавический реббе.
Шор хотел было спросить, кто такая Альма, но не решился.
Он сделал шаг вперёд и, чуть перегнувшись через стойку, приобнял женщину. Пакет с курицей, который он продолжал держать в руке, зашуршал у женщины за спиной.
– Получилось? – спросила жена (35), когда Шор вернулся домой.
– Получилось, – ответил Шор и протянул пакет жене.
Как живёте, Караси?
Этих глупых фейсбуков и прочих одноклассников у Карася (55) принципиально не было.
Зато у него была красивая Оля (34) с полным набором соцсетей, где нет-нет, да прокалывалась. То нос Карася влезет в кадр, то рука с "ролексом". А то и вовсе джипяра его, да ещё с номером.
Карась дежурно возмущался, но бояться ему было нечего: сонная жена выпуска шестидесятых прошлого века предпочитала компьютеру телик, а сын вполне современной модели был не по годам мудр.